Глава 2

Не успели осколки фарфора превратиться в пыль под копытами ликующей черной толпы, как вслед за ними вниз на брусчатку полетели и зеркала принцессы Солнца в изящных рамах — одно за другим, от первого вздоха старой Эквестрии и до последнего. Семена, посеянные принцессой Ночи, упали в благодатную черную почву. Из искры возгорелось пламя, сжигая прошлое дотла. Заевшее за века колесо истории вновь пришло в ход под хруст багетов и костей.

От Ванхувера на западе до Балтимэйра на востоке на весь континент опустилась вечная ночь.

Новолуние наступило.

После взятия столицы уже не толпа, но Черная Гвардия пошла по все стороны волнами, занимая деревни и города, и не осталось ни одной крепости, которую не взяли бы сторонники Мунсовета. Тут и там устремлялись в небо вороные замена и статуи Найтмер Мун. Усталые от векового затишья пони радовались и ликовали, смотря вверх, в бесконечные звезды. В новое будущее Эквестрии.

Уже скоро им предстояло выяснить, что постелью из роз Новолуние не было. И в первую, но не единственную очередь — для тех, кто не отвык, да и не хотел отвыкнуть от лика солнца.

---

Сквозь залитый лунным светом луг, глотая пену, изо всех сил мчался жеребец. Припав на колено, он даже не дал себе лишнего вздоха, лишь бросился дальше сквозь пожухлые травы.

Куда он мчался? Да так ли это важно? Уж точно не для него. Главное — чтобы не было там и духу черногвардейцев. Чтобы выдохнуть, чтобы закрылись раны, и можно было вернуться вновь.

Он бросил все, чтобы дать себе эту надежду: бревенчатый дом на окраине деревни, привычную должность сельского врача, и даже бездыханные тела родных остались за спиною цвета слоновой кости. С собой он взял только честь и саблю, да и той управляться не умел. Понадеялся, что как-нибудь научится.

Уже вскоре он перешел с карьера на сокращенный галоп, затем на рысь. Силы покидали тело, пусть в голове и не стихали крики: “Ату его! Гони белорожденного!”. Сонная нега, совсем неуместная в этой панике, неумолимо охватывала сознание молодого единорога

Наконец, он рухнул на спину, так и не добравшись до границы луга. Запертый в траве, под этим вечным звездным небом он тяжело дышал, запрокинув голову. В лунном свете полутона исчезли, лишь черный полог и молочно-ядовитый свет луны оставались в его мире, пока тяжелеющие веки не сомкнулись.

— Вот он, вот он! Поймали контру!

Единорог не знал, сколько времени он провалялся, да и сказать бы не смог. Когда мощный пинок под ребра заставил его открыть глаза, наверху было все то же небо, черное и вечное.

Три фигуры в вороных балахонах, что склонились над ним, мало отличались — и от этого неба, и друг от друга; и окрасом, и неумолимостью.

— Чтоб вам солнца не видеть!

Он даже не думал, просто мигом собрал силы и вложил их в пинок задними по ближайшей фигуре. Вышло слабовато, но фигура все-таки покачнулась, а он на инерции кувыркнулся от нее и встал на все четыре ноги.

— Что, посопротивляться решил, белорожденный? — оскалился суровый земной пони под балахоном и сделал шаг вперед, с легкостью переломив оставшуюся в траве саблю копытом. — Ничего, Алая таких любит. Нет над нами и не может быть никакого солнца, кроме нашего собственного. Ату его, ребята!

Трое пони разом бросились навстречу единорогу. Которая драка закончилась для него ожидаемо — уже вскоре он, переломанный и связанный, лежал на спине одного из черногвардейцев, а те брели куда-то через луг.

Хватая воздух через грязную тряпку, заткнутую меж зубов, единорог слушал, как его пленители лениво переговариваются, поплевывая под ноги:

— И ведь даже подков у него нет. Совсем нечем поживиться.

— А ведь это уже шестой за неделю. Много ж их разбежалось.

— Да хоть десятый. Нам же лучше. На ферме любому место найдется.

— Этому-то? Да он задохлик.

— Ага. Бьет как баба, не сильнее.

— Ты только при Алой это не говори, если нет знакомого лекаря!

Честно говоря, единорогу не было интересно все это слушать. Он хорошо представлял свою судьбу — точнее, думал, что представляет — и даже не задумался о том, кто она такая, эта Алая. Ему хватило упоминания фермы.

Сразу после Новолуния новые власти тут же принялись кроить страну по новому эскизу, который видели для Эквестрии более подходящим, и в первую очередь это коснулось сельского хозяйства. Под пологом вечной ночи поля колосились так себе, и не давали прежнего урожая. Замаячила угроза голода.

Это и привело Мунсовет к мысли наполнить фермы новыми пони. Кто-то, конечно, шел куда добровольно, во славу вечной ночи. Кого-то приходилось заставлять. И участь этих последних, что о ней единорог слышал, не внушала никакого оптимизма.

Из тоскливых размышлений его вырвали звуки города, точнее, небольшого городка. Троица пронесла его мимо разноцветных домиков, ныне тусклых в свете звезд, мимо заборчиков, оклеенных монохромными пропагандистскими плакатами, мимо метающихся по своим делам поней — и, наконец, свалила в центре маленькой площади. Там, где высилась, недобро смотря на него вниз, статуя Найтмер Мун.

Единорог получил еще пару пинков — скорее для порядка, сопротивляться сил после поездки связанным на чьем-то хребте уже не было — и вскоре после этого услышал бодрый цокот копыт.

Так он впервые встретился с Алой.

Он сразу понял, почему ее так прозвали — кровавой яркости этой гривы позавидовали бы многие яблоки. Кобылка нависла над ним, тщательно изучая: лицо, спину, затем — ниже…

Затем — отшатнулась, и ее крылья возбужденно затрепетали за спиной.

— А ну развязать его, дуболомы!

— Что-то не так, друг Алая? — отозвался один из троицы совершенно не тем наглым голосом, что единорог слышал до этого. Осторожным, и даже с нотками… страха?

— Че слышал! — кобылка совсем без стеснения схватила единорога за заднюю ногу и вытянула, показывая бедро. — Видишь метку? Не видишь — приглядись повнимательнее. Это же секатор! Вы отмудохали агронома!

Тут единорог смолчать не смог, даже разболтавшуюся за дорогу тряпку выплюнул:

— Секатор?! Позвольте, это медицинские нож…

— Белорожденным слова не давали, — заявила кобылка, заткнув ему рот копытом. — И не дадут. Впрочем, будешь хорошо работать — во славу Мунсовета, конечно — дадут хорошую пайку. Усек?

Пегаска убрала копыто и нависла над единорогом, ожидая ответа. Тот думал было попросить, но потом… потом его взгляд скользнул вниз, на бедро кобылки.

Там он увидел три капли крови — и понял, что произойдет, если он откажет обладательнице такой чудовищной метки.

После короткого, молчаливого кивка единорога развязали. Он поднялся на ватных ногах и взглянул на Алую, стараясь не смотреть ей в глаза:

— И что теперь, госпожа?

— И что теперь, друг Алая, — грубо поправила она, рассматривая лицо единорога с оттенком отвращения. — Нету больше никаких господ. Все теперь друзья.

— И все-таки? — несмотря на свое положение, раболепствовать единорог не собирался.

Кобылка промолчала секунду, другую — и расхохоталась.

— А ты мне нравишься, хоть и белорожденный. Дерзить изволишь, не то, что… эти, — она даже не взглянула на троих “друзей”, что все еще отирались поблизости. — Есть в тебе огонь Новолуния. Нам такие пони нужны. Значит так. Сейчас мы с тобой отправимся на ферму и я покажу, чем ты будешь заниматься, пока Мунсовет не решит, где пони сейчас нужнее. Усек?

Единорог снова кивнул.

— Вот и здорово! — бросила кобылка уже обернувшись через плечо, с ухмылкой. — Рысью за мной, и не думай останавливаться… друг Бледный.

---

— А ну-ка прекратили, друзья!

Единорог грозно сверкнул глазами на двоих земнопони, зажавших третьего в углу за одной из фермерских построек. Те ответили взглядами, в которых не было ни капли дружеского, но шаг назад все же сделали.

— Но он же плуг сломал! — заявил один из них.

Единорог выразительно приподнял бровь.

— Но он же плуг сломал… друг Бледный!

— И не просто так! — поддакнул второй. — Он же из этих. Из белорожденных. Точно замышлял против Новолуния!

— За это он получит заслуженное наказание. Премию с него снимем, за нанесение ущерба сельхозтехнике. А с вас, друзья — за нанесение ущерба. Есть какие-то вопросы? Нету?

Двое кивнули. Двое исчезли с глаз. Единорог помог их жертве подняться и пошел обратно в свой кабинет.

За годы, прошедшие после Новолуния, он прекрасно выучил все чеканные формулировки, которые нужно правильно повторять правильным тоном, и пользовался ими свободно, пусть и без удовольствия. Дослужился, что называется, из младших техников в начальники. Спасибо, что называется, Алой.

Незнакомое дело далось единорогу легко, образование не подвело. А вот что касается жизни при Мунсовете…

Над дверью кабинета растянулась длинная черная лента. “История нас не простит, если мы сейчас не возьмем солнце!” — гласили жирные буквы цвета скисшего молока.

Что касается жизни при Мунсовете, хочешь жить — умей вертеться.

Стоило двери распахнуться, как в глаза тут же ударил свет, совсем не напоминающий тот тусклый, что видели каждый день и каждую ночь большинство пони. Широкое окно сразу за тяжелым столом управляющего, сияло чистым солнечным светом.

Управляющий, белорожденный единорог друг Бледный, подхватил по пути со стола кружку полуостывшего чая и встал у окна, вглядываясь в этот свет. Снизу, на пару этажей ниже его копыт, ряд за рядом зеленели кусты огурцов, помидоров и прочей сельскохозяйственной снеди, сновали и, наверное, ломали очередные плуги подчиненные единорогу пони.

Над ними же, накрепко встроенный в недосягаемый ни для кого потолок, бурлил протуберанцами и сиял осколок солнца.

Идея Мунсовета была проста: если солнцем правит одна принцесса, выходит, подчинено оно лишь одному аликорну, от которого зависят жизнь и благополучие всех остальных. А значит что? А значит, солнце необходимо обобществить, чтобы им распоряжались друзья всей бескрайней страны.

На деле список друзей оказался таким, что единорог мог назвать почти всех поименно. Собственно, он умудрился стать одним из них — из низшего звена, но тем не менее.

Расколотое солнце, как оказалось, давало куда как меньше света и тепла, но кто бы предложил склеить его обратно? Возможно, кто-то и предлагал. Имени этого друга мы не знаем и вряд ли узнаем, слава вечной ночи. В итоге было принято решение сконцентрировать осколки, что удалось изъять, в подобных фермах.

Ах точно. Чай.

Единорог поднес уже почти совсем остывшую кружку к губам, сделал глоток… и едва не поперхнулся, когда дверь кабинета распахнулась и оглушительно врезалась в стену. Он тут же обернулся.

Там, в разрезе двери, стояла Алая — точно такая же, как раньше, только гриву в косы заплела. А вот той уверенности в лице уже не было.

— Друг Бледный! Хорошо, что ты на месте! — выпалила она и шагнула вперед, зажимая что-то под крылом. — В связи с обстоятельствами, что сложились на северной грани…

— Давай без этого, — отмахнулся единорог. Долгая управленческая работа научила его понимать, когда стоит надавить, когда — отказаться от формальностей.

Алая кивнула, чуть помолчала и произнесла:

— Со стороны севера без объявления войны вторглись виндиго.

Эти слова прозвучали в тишине кабинета как расстрельный приговор. Единорог едва удержал чашку в копыте, но все же смог поставить на стол. Алая же будто сдулась. Расслабила крыло, и об пол кабинета звякнула сабля — почти такая же, как была у него.

— И ты… ты уходишь на фронт?

Алая не ответила, оседая на пол, но единорог и так все понял. Он не испытывал к Алой особой любви, пусть и звал по указке другом. Он даже не понимал, почему их всех прочих она прискакала именно к нему. Но сейчас… сейчас перед ним была не бодрая мунсоветовка, которая отняла у него свободу, а простая кобылка с искренним, пробирающим страхом в глазах.

Решение не надо было принимать. Оно как будто бы уже было где-то в глубине. Единорог шагнул вперед и обнял кобылку, дал ей устроить голову на плече. Подхватил свободным копытом саблю и поднял вверх, к дверному косяку.

— Не волнуйся, друг Алая, — произнес единорог привычным, вселяющим уверенность тоном спокойного начальника. — На фронт мы с тобой отправимся вместе.